Как я стал писателем — краткое содержание рассказа шмелёва

1. Наблюдение за окружающим миром и первые проявления таланта рассказчика 2. «Полет на Луну» и наказание 3. Сочинение с философским акцентом и кол 4. Новый учитель – свобода творчества 5. Лето на мельнице 6. Вдохновение и первый настоящий рассказ 7. Редакция «Русское обозрение» 8. Номер газеты с напечатанным рассказом 9. Первый гонорар и наставления

10. Чувство счастья и мысли о будущем

Краткий пересказ

С раннего детства будущий писатель любил много общаться. Он обращал внимание на предметы, звуки и запахи, с интересом рассматривал их, и в каждой неодушевленной вещи видел живое существо. Будь то ветка березы, доски, метла или топор… Обо всем придумывал истории.

За постоянные разговоры на уроке в первом классе получил прозвище: «римский оратор».

В третьем классе он написал шутливый поэтический рассказ про учителей, в котором «отправил» их на Луну, с помощью воздушного шара из штанов толстого латиниста. Что вызвало смех и одобрение школьников, и гнев преподавателей. И был за это строго наказан.

В пятом классе его сочинение о Храме Христа Спасителя и философе Надсоне вызвало такое негодование преподавателя по словесности, что ему поставили кол и оставили на второй год.

Новый преподаватель, Ф.В.Цветаев, дал полную творческую свободу и привил любовь к слову. Он упивался произведениями Пушкина, ставил пятерки юному воспитаннику, и говорил о его таланте.

Летние каникулы Шмелев провел в деревне, в заброшенном и живописном месте, похожем на места из пушкинской «Русалочки», среди старой мельницы, обрывов, разрушенной плотины, где рыбачил и ничего не писал.

Во время подготовки в сдачи аттестата зрелости, среди чтения Гомера, Софокла, Овидия, к нему пришел яркий образ проведенного лета, он откинул все книги и за одни вечер написал большой драматический рассказ «У мельницы».

Он вспомнил, что видел на Тверской вывеску «Русское обозрение», и направился туда, чтобы впервые подать свой рассказ на печать.

Он чувствовал себя неловко в старом изношенном ватном пальто и в грязных ботинках в просторном кабинете главного редактора Александрова, и не верил в то, что его рассказ одобрят. Но через год ему прислали новый выпуск газеты с его рассказом и выплатили первый гонорар – 80 рублей.

Он не верил своему счастью, и понимал, что теперь ему предстоит еще больше читать, думать, видеть, потому что теперь он стал настоящим писателем.

← План рассказа Лесная кормушка Чаплиной
← План рассказа Сова Бианки↑ ДругиеПлан рассказа Последний день Матвея Кузьмина (Полевой) →
План к сказке Маугли Киплинга →

Как я стал писателем - краткое содержание рассказа Шмелёва

  • Проблемы подростков — сочинение
    Если рассмотреть типичного современного подростка, то мы практически всегда стремимся за модой, стремимся оказаться там, где выгодно и интересно, где есть возможность занять какое-то положение
  • Сочинение Характер Маши Мироновой из повести Капитанской дочки Пушкина
    Одним из важных персонажей романа А. С. Пушкина «Капитанская дочка» является Маша Миронова. Неспроста произведение названо именно в её честь. Это напрямую связано с образом и характером героини.
  • Образ и характеристика профессора Преображенского в повести Собачье сердце Булгаков
    В повести Булгакова описывается период жизни России начала 20 века. Ярко и красочно воспроизведена действительность того времени, время зарождения пролетариата, когда люди получают власть, но ещё не знают, как её применить.
  • Образ и характеристика Клеща в пьесе На дне Горького сочинение
    Одним из основных персонажей произведения является Клещ, проживающий в ночлежном доме вместе с женой Анной, находящейся при смерти.
  • Сочинение Жестокое обращение с животными
    Некоторые люди ужасно относятся к животным. Они считают, что это даже в порядке вещей и пытаются таким способом себя возвысить. Но тут даже об этом говорить не стоит, так как они только себя унижают, и ничего возвышенного нет.

Источник: https://sochinimka.ru/sochinenie/po-literature/drugie/plan-rasskaza-kak-ya-stal-pisatelem-shmeleva

Как я стал писателем (с сокращениями)

  • Как я стал писателем - краткое содержание рассказа Шмелёва         ИВАН СЕРГЕЕВИЧ ШМЕЛЕВ
  • КАК Я СТАЛ ПИСАТЕЛЕМ
  • (с сокращениями)

Вышло это так просто и неторжественно, что я и не заметил. Можно сказать, вышло непредумышленно.

Теперь, когда это вышло на самом деле, кажется мне порой, что я не делался писателем, а будто всегда им был, только — писателем   «без печати».

Помнится, нянька, бывало, говорила:

— И с чего ты такая балаболка? Мелет-мелет невесть чего… как только язык у тебя не устает, балаболка!..

Живы во мне доныне картинки детства, обрывки, миги. Вспомнится вдруг игрушка, кубик с ободранной картинкой, складная азбучка с буквой, похожей на топорик или жука, солнечный луч на стенке, дрожащий зайчиком… Ветка живой березки, выросшей вдруг в кроватке у образка, зеленой такой, чудесной.

Краска на дудочке из жести, расписанной ярко розами, запах и вкус ее, смешанный с вкусом крови от расцарапанной острым краем губки, черные тараканы на полу, собравшиеся залезть ко мне, запах кастрюльки с кашкой…

Боженька в уголке с лампадкой, лепет непонимаемой молитвы, в которой светится «деворадуйся»…

Я говорил с игрушками — живыми, с чурбачками и стружками, которые пахли «лесом» — чем-то чудесно- страшным, в котором «волки».

Но и «волки» и «лес» — чудесные. Они у меня мои.

Я говорил с белыми звонкими досками — горы их были на дворе, с зубастыми, как страшные «звери», пилами, с блиставшими в треске топорами, которые грызли бревна. На дворе были плотники и доски.

Живые, большие плотники, с лохматыми головами, и тоже живые доски. Все казалось живым, моим. Живая была метла, — бегала по двору за пылью, мерзла в снегу и даже плакала. И половая щетка была живая, похожая на кота на палке.

Стояла в углу— «наказана». Я утешал ее, гладил ее волосики.

Все казалось живым, все мне рассказывало  сказки,  — о, какие чудесные!

Должно быть, за постоянную болтовню прозвали меня в первом классе гимназии «римский оратор», и кличка эта держалась долго? В бальниках то и дело отмечалось: «Оставлен на полчаса за постоянные разговоры на уроках».

Это был, так сказать, «дописьменный» век истории моего писательства. За ним вскоре пришел и «письменный».

В третьем, кажется, классе я увлекся романами Жюля Верна   и написал — длинное и в стихах! — путешествие наших учителей на Луну, на воздушном шаре, сделанном из необъятных штанов нашего латиниста Бегемота. «Поэма» моя имела большой успех, читали ее даже и восьмиклассники, и она наконец попала в лапы к инспектору.

Помню пустынный зал, иконостас у окон, в углу налево, — шестая моя гимназия! — благословляющего детей Спасителя — и высокий, сухой Баталин, с рыжими бакенбардами, трясет над моей стриженой головой тонким костлявым пальцем с отточенным остро ногтем, и говорит сквозь зубы — ну прямо цедит! — ужасным, свистящим голосом, втягивая носом воздух, — как самый холодный англичанин:

— И ссто-с такое… и сс… таких лет, и сс… так неуваззытельно отзываесса, сс… так пренебреззытельно о сстарссых… о наставниках, об учителях… нашего почтенного Михаила Сергеевича, сына такого нашего великого историка позволяете себе называть… Мартысской!.. По решению педагогического совета…

   Гонорар за эту «поэму» я получил высокий — на шесть часов «на воскрссснье», на первый раз.

Долго рассказывать о первых моих шагах. Расцвел я пышно на сочинениях. С пятого класса я до того развился, что к описанию храма  Христа Спасителя как-то приплел…

Надсона! Помнится, я хотел выразить чувство душевного подъема, которое охватывает тебя, когда стоишь под глубокими сводами, где парит Саваоф, «как в небе», и вспоминаются ободряющие слова нашего славного поэта и печальника Надсона:

                                                             Друг мой, брат мой… усталый, страдающий брат,
                                                             Кто б ты ни был — не падай душой:
                                                             Пусть неправда и зло полновластно царят

                                                             Над омытой слезами землей…

         Баталии вызвал меня под кафедру и, потрясая тетрадкой, начал пилить со свистом:

Ссто-с такое?! Напрасно сситаете книзки, не вклюсенные в усенисескую  библиотеку! У нас сеть Пускин, Лермонтов, Дерзавин… но никакого вашего Надсона… нет! Сто такой и кто такой… На-дсон. Вам дана тема о храме Христа Cпасителя, по плану… а вы приводите ни к сселу ни к городу какого-то «страдающего брата»…

какие-то вздорные стихи! Было бы на четверку; но я вам ставлю три с минусом. И зачем только тут какой-то «философ»…

с «в» на конце! — «филосов-в Смальс»! Слово «философ» не умеете написать, пишете через    «в» философию пускаетесь? И во-вторых, был Смайс, а не Смальс, что значит — свиное сало! И никакого отношения он, как и ваш Надсон, — он говорил, ударяя на первый слог, —  ко храму Христа Спасителя не имели! Три с минусом! Ступайте и задумайтесь.

Я взял тетрадку и попробовал отстоять свое:

— Но это, Николай Иваныч… тут лирическое отступление у меня, как у Гоголя, например.

Николай Иваныч потянул строго носом, отчего его pыжие усы поднялись и показались зубки, а зеленоватые и холодные глаза так уставились на меня, с таким выражением усмешки и даже холодного презрения, что во мне все похолодело. Все мы знали, что это — его улыбка: так улыбается лисица, перегрызая горлышко петушку.

— Ах, во-от вы ка-ак…  Гоголь!.. или, может быть, гоголь-моголь? — Вот как… — и опять страшно потянул носом. — Дайте сюда тетрадку…

Он перечеркнул три с минусом и нанес сокрушительный удар — колом! Я получил кол и оскорбление. С тех пор я возненавидел и Надсона и философию. Этот кол испортил мне пересадку и средний балл, и меня не допустили к экзаменам: я остался на второй год. Но всё это было к лучшему.

Я попал к другому словеснику, к незабвенному Федору Владимировичу Цветаеву. И получил у него свободу: пиши как хочешь!

И я записал ретиво, — «про природу». Писать классные сочинения на поэтические темы, например, — «Утро в лесу», «Русская зима», «Осень по Пушкину», «Рыбная ловля», «Гроза в лесу»… — было одно блаженство. Это было совсем не то, что любил задавать Баталин: не «Труд и любовь к ближнему, как основы нравственного совершенствования», не «Чем замечательно послание Ломоносова к Шувалову «0 пользе стекла»» и не «Чем отличаются союзы от наречий»!. Плотный, медлительный, как будто полусонный, говоривший чуть-чуть на «о», посмеивающийся чуть глазом, благодушно, Федор Владимирович любил «слово»: так, мимоходом будто, с ленцой русской, возьмет и прочтет из Пушкина… Господи, да какой же Пушкин! Даже Данилка, прозванный Сатаной, и тот проникнется чувством.
                                                             Имел он песен дивный дар
                                                             И голос, шуму вод подобный, —

певуче читал Цветаев, и мне капалось, что — для себя.

Он ставил мне за «рассказы» пятерки с тремя иногда крестами, — такие жирные! — и как-то, тыча мне пальцем в голову, словно вбивал в мозги, торжественно изрек:
— Вот что, муж-чи-на… — а некоторые судари пишут «муш-чи-на», как, например, зрелый му-жи-чи-на Шкробов! — у тебя есть что-то… некая, как говорится, «шишка». Притчу о талантах… помни!

С ним, единственным из наставников, поменялись мы на прощанье карточками. Хоронили его — я плакал. И до сего дня — он в сердце.

И вот — третий период, уже «печатный».

От «Утра в лесу» и «Осени по Пушкину» я перешел незаметно к «собственному».

Случилось это, когда я кончил гимназию. Лето перед восьмым классом я провел на глухой речушке, на рыбной ловле. Попал на омут, у старой мельницы. Жил там глухой старик, мельница не работала. Пушкинская «Русалка» вспоминалась.

Так меня восхитило запустенье,обрывы, бездонный омут «с сомом», побитые грозою, расщепленные ветлы, глухой старик — из «Князя Серебряногo»  мельник!.. Как-то на ранней зорьке, ловя подлещиков, я тревожно почувствовал — что-то во мне забилось, заспешило, дышать мешало.

Мелькнуло что-то неясное. И — прошло. Забыл. До глубокого сентября я ловил окуней, подлещиков. В ту осень была холера, и ученье было отложено. Что-то — не приходило. И вдруг, в самую подготовку на аттестат зрелости, среди упражнений с Гомером, Софоклом, Цезарем, Вергилием, Овидием Назоном…

что-то опять явилось! Не Овидий ли натолкнул меня? не его ли «Метаморфозы» — чудо!

Я увидел мой омут, мельницу, разрытую плотину, глинистые обрывы, рябины, осыпанные кистями ягод, деда… Помню, — я отшвырнул все книги, задохнулся… и написал — за вечер — большой рассказ. Писал я «с маху». Правил и переписывал, — и правил. Переписывал отчетливо и крупно. Перечитал… — и почувствовал дрожь и радость. Заглавие? Оно явилось само, само очертилось в воздухе, зелено-красное, как рябина — там. Дрожащей рукой я вывел:
                            У мельницы

Это было мартовским вечером 1894 года. Но и теперь еще помню я первые строчки первого моего рассказа:

«Шум воды становился все отчетливей и громче: очевидно, я подходил к запруде. Вокруг рос молодой, густой осинник, и его серые стволики стояли передо мною, накрывая шумевшую неподалеку речку. С треском я пробирался чащей, спотыкался на остренькие пеньки осинового сухостои, получал неожиданные удары гибких ее веток…»

Рассказ был жуткий, с житейской драмой, от «я». Я сделал себя свидетелем развязки, так ярко, казалось, сделал, что поверил собственной выдумке. Но что же дальше? Литераторов я совсем не знал. В семье и среди знакомых было мало людей интеллигентных. Я не знал и «как это делается» — как и куда послать.

Не с кем мне было посоветоваться: почему-то и стыдно было. Скажут еще: «Э, пустяками занимаешься!» Газет я еще не читал тогда, — «Московский листок» разве, но там было смешное только или про «Чуркина». Сказать по правде, я считал себя выше этого. «Нива» не пришла в голову.

И вот вспомнилось мне, что где-то я видел вывесочку, узенькую совсем: «Русское обозрение», ежемесячный журнал. Буквы были — славянские? вспоминал-вспоминал… — и вспомнил, что на Тверской. Об этом журнале я ничего не знал. Восьмиклассник, почти студент, я не знал, что есть «Русская мысль», в Москве.

С неделю я колебался: вспомню про «Русское обозрение» так и похолодею и обожгусь. Прочитаю «У мельницы» — ободрюсь. И вот я пустился на Тверскую искать «Русское обозрение». Не сказал никому ни слова.

Читайте также:  Кого можно назвать обывателем? итоговое сочинение

Помню, прямо с уроков, с ранцем, в тяжелом ватном пальто, сильно повыгоревшем и пузырившемся к полям, — я его все донашивал, поджидая студенческого, чудесного! — приоткрыл огромную, под орех, дверь и сунул голову в щель, что-то проговорил кому-то. Там скучно крякнуло. Сердце во мне упало: крякнуло будто строго?.. Швейцар медленно шел ко мне.

— Пожалуйте… желают вас сами видеть.

Чудесный был швейцар, с усами, бравый! Я сорвался с диванчика и, как был, — в грязных, тяжелых ботинках, с тяжелым ранцем, ремни которого волоклись со звоном, — все вдруг отяжелело! — вступил в святилище.

Огромный, очень высокий кабинет, огромные шкафы с книгами, огромный письменный стол, исполинская над ним пальма, груды бумаг и книг, а за столом, широкий, красивый, грузный и строгий — так показалось мне, — господин, профессор, с седеющими по плечам кудрями. Это был сам редактор, приват-доцент Московского университета Анатолий Александров. Он встретил меня мягко, но с усмешкой, хотя и ласково:

— Ага, принесли рассказ?.. А в каком вы классе? Кончаете… Ну, что же… поглядим. Многонько написали… — взвесил он на руке тетрадку. — Ну, зайдите месяца через два…

Я зашел в самый разгар экзаменов. Оказалось, что надо «заглянуть месяца через два». Я не заглянул. Я уже стал студентом. Другое пришло к захватило — не писанье. О рассказе и позабыл, не верил. Пойти? Опять: «Месяца через два зайдите».

Уже в новом марте я подучил неожиданно конверт «Русское обозрение» — тем же полуцерковным шрифтом. Анатолий Александров просил меня «зайти переговорить». Уже юным студентом вошел я в чудесный кабинет. Редактор учтиво встал и через стол протянул мне руку, улыбаясь.

— Поздравляю вас, ваш рассказ мне понравился. У вас довольно хороший диалог, живая русская речь. Вы чувствуете русскую природу. Пишите мне.

Я не сказал ни слова, ушел в тумане. И вскоре опять забыл. И совсем не думал, что стал писателем.

В первых числах июля 1895 года я получил по почте толстую книгу в зелено-голубой — ? — обложке — «Русское обозрение», июль. У меня тряслись руки, когда раскрывал ее. Долго не находил, — все прыгало. Вот оно: «У мельницы», — самое то, мое! Двадцать с чем-то страниц — и, кажется, ни одной поправки! ни пропуска! Радость? Не помню, нет… Как-то меня пришибло… поразило? Не верилось.

Счастлив я был — два дня. И — забыл. Новое приглашение редактора— «пожаловать». Я пошел, не зная, зачем я нужен.

— Вы довольны? — спросил красивый профессор, предлагая кресло. — Ваш рассказ многим понравился. Будем рады дальнейшим опытам. А вот и ваш гонорар… Первый? Ну, очень рад.

Он вручил мне… во-семь-де-сят рублей! Это было великое богатство: за десять рублей в месяц я ходил на урок через всю Москву. Я растерянно сунул деньги за борт тужурки, не в силах промолвить ни слова.

— Вы любите Тургенева? Чувствуется, у вас несомненное влияние «Записок охотника», но это пройдет. У вас и свое есть. Вы любите наш журнал?

Я что-то прошептал, смущенный. Я и не знал журнала: только «июль» и видел.
— Вы, конечно, читали нашего основателя, славного Константина Леонтьева… что-нибудь читали?..
— Нет, не пришлось еще, — проговорил я робко.
Редактор, помню, выпрямился и поглядел под пальму, — пожал плечами. Это его, кажется, смутило.

— Теперь… — посмотрел он грустно и ласково на меня, — вы обязаны его знать. Он откроет вам многое. Это, во-первых, большой писатель, большой художник… — Он стал говорить-говорить… — не помню уже подробности — что-то о «красоте», о Греции…

— Он великий мыслитель наш, русский необычайный! — восторженно заявил он мне. — Видите — этот стол?.. Это его стол! — И он благоговейно погладил стол, показавшийся мне чудесным. — О, какой светлый дар, какие песни пела его душа! — нежно сказал он в пальму.

И вспомнилось мне недавнее:

  1.                                                              Имел он песен дивный дар,
                                                                 И голос, шуму вод подобный.
  2. — И эта пальма — его!

Я посмотрел на пальму, и она показалась мне особенно чудесной.
— Искусство, — продолжал говорить редактор, — прежде всего — благо-говение! Искусство… ис-кус! Искусство — молитвенная песнь. Основа его — религия. Это всегда, у всех.

У нас — Христово слово! «И Бог бе слово». И я рад, что вы начинаете в его доме… в его журнале. Как-нибудь заходите, я буду давать вам его творения. Не во всякой они библиотеке… Ну-с, молодой писатель, до свидания. Желаю вам…

Я пожал ему руку, и так мне хотелось целовать его, послушать о нем, неведомом, сидеть и глядеть на стол. Он сам проводил меня.

Я ушел опьяненный новым, чувствуя смутно, что за всем этим моим — случайным? — есть что-то великое и священное, незнаемое мною, необычайно важное, к чему я только лишь прикоснулся.

Шел я как оглушенный. Что-то меня томило. Прошел Тверскую, вошел в Александровский сад, присел. Я — писатель. Ведь я же выдумал весь рассказ!.. Я обманул редактора, и за это мне дали деньги!.. Что я могу рассказывать? Ничего.

А искусство — благоговение, молитва… А во мне ничего-то нет. Деньги, во-семь-десят рублей… за это!.. Долго сидел я так, в раздумье. И не с кем поговорить… У Каменного моста зашел в часовню, о чем-то помолился.

Так бывало перед экзаменом.

Дома я вынул деньги, пересчитал. Во-семьдесят рублей… Взглянул на свою фамилию под рассказом, — как будто и не моя! Было в ней что-то новое, совсем другое. И я — другой.

Я впервые тогда почувствовал, что — другой. Писатель? Это я не чувствовал, не верил, боялся думать. Только одно я чувствовал: что-то я должен сделать, многое узнать, читать, вглядываться и думать…

— готовиться. Я — другой, другой.

___________

Источник: http://bibliotechka.ucoz.com/publ/sovremennaja_literatura/shmelev_i_s/kak_ja_stal_pisatelem_s_sokrashhenijami/153-1-0-1641

краткое содержание "как я стал писателем" И. С. шмелёв

Он всегда был писателем. Сначала — «без печати». В детстве няня называла его балаболкой. Он говорил с игрушками, с чурбачками и стружками, с белыми звонкими досками, за постоянную болтовню в гимназии его прозвали «римский оратор». Потом закончился «дописьменный» век его истории, начался «письменный».

В третьем классе он увлекся романами Ж. Верна и написал первое стихотворение. За это строгий словесник Баталин от лица педагогического совета наказал его. В пятом классе писатель к описанию Христа Спасителя как-то приплел русского поэта Надсона. За это опять получил нагоняй в виде «кола» от Баталина.

Потом Баталин сменился другим советником, который дал писателю свободу. Он начал писать, получая «пятерки». Ну а потом наступил третий период, уже «печатный». Он окончил гимназию. Восьмиклассником как-то дрожащей рукой вывел «У мель ницы». «Рассказ был жуткий, с житейской драмой». Он отнес его в журнал «Русское обозрение».

Его опубликовали и вручили гонорар — целых восемьдесят рублей. «Взглянул на свою фамилию под рассказом, — как будто и не моя! Было в ней что-то новое, совсем другое. И я — другой. Я впервые тогда почувствовал, что — другой. Писатель? Это я не чувствовал, не верил, боялся думать.

Только одно я чувствовал: что я должен что-то сделать, многое узнать, читать, вглядываться и думать…»

Он всегда был писателем. Сначала — «без печати». В детстве няня называла его балаболкой. Он говорил с игрушками, с чурбачками и стружками, с белыми звонкими досками, за постоянную болтовню в гимназии его прозвали «римский оратор». Потом закончился «дописьменный» век его истории, начался «письменный».

В третьем классе он увлекся романами Ж. Верна и написал первое стихотворение. За это строгий словесник Баталин от лица педагогического совета наказал его. В пятом классе писатель к описанию Христа Спасителя как-то приплел русского поэта Надсона. За это опять получил нагоняй в виде «кола» от Баталина.

Потом Баталин сменился другим советником, который дал писателю свободу. Он начал писать, получая «пятерки». Ну а потом наступил третий период, уже «печатный». Он окончил гимназию. Восьмиклассником как-то дрожащей рукой вывел «У мель ницы». «Рассказ был жуткий, с житейской драмой». Он отнес его в журнал «Русское обозрение».

Его опубликовали и вручили гонорар — целых восемьдесят рублей. «Взглянул на свою фамилию под рассказом, — как будто и не моя! Было в ней что-то новое, совсем другое. И я — другой. Я впервые тогда почувствовал, что — другой. Писатель? Это я не чувствовал, не верил, боялся думать.

Только одно я чувствовал: что я должен что-то сделать, многое узнать, читать, вглядываться и думать…»

Он всегда был писателем. Сначала — «без печати». В детстве няня называла его балаболкой. Он говорил с игрушками, с чурбачками и стружками, с белыми звонкими досками, за постоянную болтовню в гимназии его прозвали «римский оратор». Потом закончился «дописьменный» век его истории, начался «письменный».

В третьем классе он увлекся романами Ж. Верна и написал первое стихотворение. За это строгий словесник Баталин от лица педагогического совета наказал его. В пятом классе писатель к описанию Христа Спасителя как-то приплел русского поэта Надсона. За это опять получил нагоняй в виде «кола» от Баталина.

Потом Баталин сменился другим советником, который дал писателю свободу. Он начал писать, получая «пятерки». Ну а потом наступил третий период, уже «печатный». Он окончил гимназию. Восьмиклассником как-то дрожащей рукой вывел «У мель ницы». «Рассказ был жуткий, с житейской драмой». Он отнес его в журнал «Русское обозрение».

Его опубликовали и вручили гонорар — целых восемьдесят рублей. «Взглянул на свою фамилию под рассказом, — как будто и не моя! Было в ней что-то новое, совсем другое. И я — другой. Я впервые тогда почувствовал, что — другой. Писатель? Это я не чувствовал, не верил, боялся думать.

Только одно я чувствовал: что я должен что-то сделать, многое узнать, читать, вглядываться и думать…» Рассказ написан в виде воспоминаний, поэтому кажется довольно простым. В нем нет витиеватости, свойственной некоторым произведениям, заведомо претендующим на статус литературного творчества.

Автор будто воссоздает картину прошлых лет, вспоминая свои переживания и чувства, которые обуревали его в то время.

Безусловно, это был очень важный период его жизни. Не зря после того, как его рассказ был опубликован, герой почувствовал себя другим. Название рассказа на первый взгляд обещает открыть читателям, при каких обстоятельствах и каким образом происходило становление писателя.

Но в словах «Как я стал писателем» явно видна и психологическая подоплека, и это, пожалуй, самое важное. Поэтому можно сказать, что этот рассказ повествует о переломном периоде жизни, когда предназначение человека претерпело качественные изменен

Он всегда был писателем. Сначала — «без печати». В детстве няня называла его балаболкой. Он говорил с игрушками, с чурбачками и стружками, с белыми звонкими досками, за постоянную болтовню в гимназии его прозвали «римский оратор». Потом закончился «дописьменный» век его истории, начался «письменный».

В третьем классе он увлекся романами Ж. Верна и написал первое стихотворение. За это строгий словесник Баталин от лица педагогического совета наказал его. В пятом классе писатель к описанию Христа Спасителя как-то приплел русского поэта Надсона. За это опять получил нагоняй в виде «кола» от Баталина.

Потом Баталин сменился другим советником, который дал писателю свободу. Он начал писать, получая «пятерки». Ну а потом наступил третий период, уже «печатный». Он окончил гимназию. Восьмиклассником как-то дрожащей рукой вывел «У мель ницы». «Рассказ был жуткий, с житейской драмой». Он отнес его в журнал «Русское обозрение».

Его опубликовали и вручили гонорар — целых восемьдесят рублей. «Взглянул на свою фамилию под рассказом, — как будто и не моя! Было в ней что-то новое, совсем другое. И я — другой. Я впервые тогда почувствовал, что — другой. Писатель? Это я не чувствовал, не верил, боялся думать.

Только одно я чувствовал: что я должен что-то сделать, многое узнать, читать, вглядываться и думать…»
.

Он всегда был писателем. Сначала — «без печати». В детстве няня называла его балаболкой. Он говорил с игрушками, с чурбачками и стружками, с белыми звонкими досками, за постоянную болтовню в гимназии его прозвали «римский оратор». Потом закончился «дописьменный» век его истории, начался «письменный».

В третьем классе он увлекся романами Ж. Верна и написал первое стихотворение. За это строгий словесник Баталин от лица педагогического совета наказал его. В пятом классе писатель к описанию Христа Спасителя как-то приплел русского поэта Надсона. За это опять получил нагоняй в виде «кола» от Баталина.

Потом Баталин сменился другим советником, который дал писателю свободу. Он начал писать, получая «пятерки». Ну а потом наступил третий период, уже «печатный». Он окончил гимназию.

Я тоже могу так сделать . КАК Я СТАЛ ПИСАТЕЛЕМ — краткое содержание Он всегда был писателем. Сначала — «без печати». В детстве няня называла его балаболкой. Он говорил с игрушками, с чурбачками и стружками, с белыми звонкими досками, за постоянную болтовню в гимназии его прозвали «римский оратор».

Потом закончился «дописьменный» век его истории, начался «письменный». В третьем классе он увлекся романами Ж. Верна и написал первое стихотворение. За это строгий словесник Баталин от лица педагогического совета наказал его. В пятом классе писатель к описанию Христа Спасителя как-то приплел русского поэта Надсона.

За это опять получил нагоняй в виде «кола» от Баталина.

Потом Баталин сменился другим советником, который дал писателю свободу. Он начал писать, получая «пятерки». Ну а потом наступил третий период, уже «печатный». Он окончил гимназию. Восьмиклассником как-то дрожащей рукой вывел «У мель ницы». «Рассказ был жуткий, с житейской драмой». Он отнес его в журнал «Русское обозрение».

Читайте также:  Жизнь клима самгина - краткое содержание романа горького

Его опубликовали и вручили гонорар — целых восемьдесят рублей. «Взглянул на свою фамилию под рассказом, — как будто и не моя! Было в ней что-то новое, совсем другое. И я — другой. Я впервые тогда почувствовал, что — другой. Писатель? Это я не чувствовал, не верил, боялся думать.

Только одно я чувствовал: что я должен что-то сделать, многое узнать, читать, вглядываться и думать…» Рассказ написан в виде воспоминаний, поэтому кажется довольно простым. В нем нет витиеватости, свойственной некоторым произведениям, заведомо претендующим на статус литературного творчества.

Автор будто воссоздает картину прошлых лет, вспоминая свои переживания и чувства, которые обуревали его в то время.

Безусловно, это был очень важный период его жизни. Не зря после того, как его рассказ был опубликован, герой почувствовал себя другим. Название рассказа на первый взгляд обещает открыть читателям, при каких обстоятельствах и каким образом происходило становление писателя.

Но в словах «Как я стал писателем» явно видна и психологическая подоплека, и это, пожалуй, самое важное. Поэтому можно сказать, что этот рассказ повествует о переломном периоде жизни, когда предназначение человека претерпело качественные изменения.

Он всегда был писателем. Сначала — «без печати». В детстве няня называла его балаболкой. Он говорил с игрушками, с чурбачками и стружками, с белыми звонкими досками, за постоянную болтовню в гимназии его прозвали «римский оратор». Потом закончился «дописьменный» век его истории, начался «письменный».

В третьем классе он увлекся романами Ж. Верна и написал первое стихотворение. За это строгий словесник Баталин от лица педагогического совета наказал его. В пятом классе писатель к описанию Христа Спасителя как-то приплел русского поэта Надсона. За это опять получил нагоняй в виде «кола» от Баталина.

Потом Баталин сменился другим советником, который дал писателю свободу. Он начал писать, получая «пятерки». Ну а потом наступил третий период, уже «печатный». Он окончил гимназию. Восьмиклассником как-то дрожащей рукой вывел «У мель ницы». «Рассказ был жуткий, с житейской драмой». Он отнес его в журнал «Русское обозрение».

Его опубликовали и вручили гонорар — целых восемьдесят рублей. «Взглянул на свою фамилию под рассказом, — как будто и не моя! Было в ней что-то новое, совсем другое. И я — другой. Я впервые тогда почувствовал, что — другой. Писатель? Это я не чувствовал, не верил, боялся думать.

Только одно я чувствовал: что я должен что-то сделать, многое узнать, читать, вглядываться и думать…»

Он всегда был писателем. Сначала — «без печати». В детстве няня называла его балаболкой. Он говорил с игрушками, с чурбачками и стружками, с белыми звонкими досками, за постоянную болтовню в гимназии его прозвали «римский оратор». Потом закончился «дописьменный» век его истории, начался «письменный».

В третьем классе он увлекся романами Ж. Верна и написал первое стихотворение. За это строгий словесник Баталин от лица педагогического совета наказал его. В пятом классе писатель к описанию Христа Спасителя как-то приплел русского поэта Надсона. За это опять получил нагоняй в виде «кола» от Баталина.

Потом Баталин сменился другим советником, который дал писателю свободу. Он начал писать, получая «пятерки». Ну а потом наступил третий период, уже «печатный». Он окончил гимназию. Восьмиклассником как-то дрожащей рукой вывел «У мель ницы». «Рассказ был жуткий, с житейской драмой». Он отнес его в журнал «Русское обозрение».

Его опубликовали и вручили гонорар — целых восемьдесят рублей. «Взглянул на свою фамилию под рассказом, — как будто и не моя! Было в ней что-то новое, совсем другое. И я — другой. Я впервые тогда почувствовал, что — другой. Писатель? Это я не чувствовал, не верил, боялся думать.

Только одно я чувствовал: что я должен что-то сделать, многое узнать, читать, вглядываться и думать…»

Вы че дибилы чтоли, человек просить кратец…

Он всегда был писателем. Сначала — «без печати». В детстве няня называла его балаболкой. Он говорил с игрушками, с чурбачками и стружками, с белыми звонкими досками, за постоянную болтовню в гимназии его прозвали «римский оратор». Потом закончился «дописьменный» век его истории, начался «письменный».

В третьем классе он увлекся романами Ж. Верна и написал первое стихотворение. За это строгий словесник Баталин от лица педагогического совета наказал его. В пятом классе писатель к описанию Христа Спасителя как-то приплел русского поэта Надсона. За это опять получил нагоняй в виде «кола» от Баталина.

Потом Баталин сменился другим советником, который дал писателю свободу. Он начал писать, получая «пятерки». Ну а потом наступил третий период, уже «печатный». Он окончил гимназию. Восьмиклассником как-то дрожащей рукой вывел «У мель ницы». «Рассказ был жуткий, с житейской драмой». Он отнес его в журнал «Русское обозрение».

Его опубликовали и вручили гонорар — целых восемьдесят рублей. «Взглянул на свою фамилию под рассказом, — как будто и не моя! Было в ней что-то новое, совсем другое. И я — другой. Я впервые тогда почувствовал, что — другой. Писатель? Это я не чувствовал, не верил, боялся думать.

Только одно я чувствовал: что я должен что-то сделать, многое узнать, читать, вглядываться и думать…»

был писателем. Сначала — «без печати». В детстве няня называла его балаболкой. Он говорил с игрушками, с чурбачками и стружками, с белыми звонкими досками, за постоянную болтовню в гимназии его прозвали «римский оратор». Потом закончился «дописьменный» век его истории, начался «письменный».

В третьем классе он увлекся романами Ж.

Верна и написал первое стихотворение. За это строгий словесник Баталин от лица педагогического совета наказал его. В пятом классе писатель к описанию Христа Спасителя как-то приплел русского поэта Надсона.

За это опять получил нагоняй в виде «кола» от Баталина.

Потом Баталин сменился другим советником, который дал писателю свободу. Он начал писать, получая «пятерки». Ну а потом наступил третий период, уже «печатный». Он окончил гимназию. Восьмиклассником как-то дрожащей рукой вывел «У мель ницы». «Рассказ был жуткий, с житейской драмой». Он отнес его в журнал «Русское обозрение».

Его опубликовали и вручили гонорар — целых восемьдесят рублей. «Взглянул на свою фамилию под рассказом, — как будто и не моя! Было в ней что-то новое, совсем другое. И я — другой. Я впервые тогда почувствовал, что — другой. Писатель? Это я не чувствовал, не верил, боялся думать.

Только одно я чувствовал: что я должен что-то сделать, многое узнать, читать, вглядываться и думать…» Рассказ написан в виде воспоминаний, поэтому кажется довольно простым. В нем нет витиеватости, свойственной некоторым произведениям, заведомо претендующим на статус литературного творчества.

Автор будто воссоздает картину прошлых лет, вспоминая свои переживания и чувства, которые обуревали его в то время.

Безусловно, это был очень важный период его жизни. Не зря после того, как его рассказ был опубликован, герой почувствовал себя другим. Название рассказа на первый взгляд обещает открыть читателям, при каких обстоятельствах и каким образом происходило становление писателя.

Но в словах «Как я стал писателем» явно видна и психологическая подоплека, и это, пожалуй, самое важное. Поэтому можно сказать, что этот рассказ повествует о переломном периоде жизни, когда предназначение человека претерпело качественные изменен

был писателем. Сначала — «без печати». В детстве няня называла его балаболкой. Он говорил с игрушками, с чурбачками и стружками, с белыми звонкими досками, за постоянную болтовню в гимназии его прозвали «римский оратор». Потом закончился «дописьменный» век его истории, начался «письменный».

В третьем классе он увлекся романами Ж.

Верна и написал первое стихотворение. За это строгий словесник Баталин от лица педагогического совета наказал его. В пятом классе писатель к описанию Христа Спасителя как-то приплел русского поэта Надсона.

За это опять получил нагоняй в виде «кола» от Баталина.

Потом Баталин сменился другим советником, который дал писателю свободу. Он начал писать, получая «пятерки». Ну а потом наступил третий период, уже «печатный». Он окончил гимназию. Восьмиклассником как-то дрожащей рукой вывел «У мель ницы». «Рассказ был жуткий, с житейской драмой». Он отнес его в журнал «Русское обозрение».

Его опубликовали и вручили гонорар — целых восемьдесят рублей. «Взглянул на свою фамилию под рассказом, — как будто и не моя! Было в ней что-то новое, совсем другое. И я — другой. Я впервые тогда почувствовал, что — другой. Писатель? Это я не чувствовал, не верил, боялся думать.

Только одно я чувствовал: что я должен что-то сделать, многое узнать, читать, вглядываться и думать…»

Источник: http://culture.ques.ru/questions/kratkoe-soderzhanie-kak-ya-stal-pisatelem-i-s-shmelyov

План-конспект урока по литературе (8 класс) на тему

Класс: 8а, 8б

Дата: 11 марта 2017 года

Тема: «И.С. Шмелев. Слово о писателе. Рассказ «Как я стал писателем» — воспоминание о пути к творчеству»

  • Цели: кратко познакомить учеников с личной и творческой биографией писателя; вызвать интерес к творческой работе; развивать навыки анализа текста, выразительного чтения и пересказа.
  • Ход урока
  • I Оргмомент

— Здравствуйте! Проверьте свою готовность к уроку: на краю парты-дневник, тетрадь, учебник и пенал.

  1. Запись числа и темы (Слайд 1).
  2. «Шмелёв теперь — последний и единственный из русских писателей, у которого ещё можно учиться богатству, мощи и свободе русского языка. Шмелёв изо всех русских самый распрерусский…» (Слайд 2)
  3. (Александр Иванович Куприн)
  4. II Проверка домашнего задания
  5. — Где родился Иван Сергеевич Шмелев и о чем вспоминал впоследствии?
  6. III Работа по теме урока

Шмелев Иван Сергеевич (Слайд 3) — известный русский писатель. В своем творчестве он отразил жизнь различных слоев общества, однако особенно сочувственно он изобразил жизнь «маленького человека».

Иван Сергеевич родился 21 сентября 1873 года. Он был из рода замоскворецких купцов. Тем не менее, торговля отца его мало интересовала. Отец, Сергей Иванович, содержал многочисленные бани и артель плотников. Семья Шмелева была старообрядческой, уклад в ней был своеобразный, демократический.

Старообрядцы, как хозяева, так и простые работники, проживали дружной общиной. Они придерживались общих для всех правил, духовных и нравственных принципов. Иван Шмелев рос в атмосфере всеобщего согласия и дружелюбия. Он впитывал все самое лучшее в отношениях между людьми.

Спустя годы эти детские впечатления отразились в его произведениях.

Домашним образованием Ивана Сергеевича занималась главным образом мать. Именно она приучила своего сына много читать. Поэтому Иван с детства был знаком с творчеством таких писателей, как Пушкин, Гоголь, Толстой, Тургенев и др. Изучение их продолжалось в течение всей его жизни.

Биография его отмечена углублением литературных познаний. Иван Сергеевич с удовольствием читал книги Лескова, Короленко и др. В некотором смысле они стали его литературными кумирами. Конечно, при этом не прекращалось влияние на формирование будущего писателя произведений Александра Сергеевича Пушкина.

Об этом свидетельствуют позднейшие произведения Шмелева: «Вечный идеал», «Заветная встреча», «Тайна Пушкина». Далее учится в шестой Московской гимназии (Слайд 4). После её окончания, поступает в 1894 году на юридический факультет Московского университета.

А затем, спустя 4 года, окончив его, проходит военную службу в течение 1 года и далее служит чиновником в глухих местах Московской и Владимирской губерниях.

Иван Шмелев дебютировал как автор в 1895 году. В журнале «Русское обозрение» был напечатан его рассказ «У мельницы». В этом произведении говорится о формировании личности, о пути человека к творчеству через преодоление жизненных трудностей, постижение судеб и характеров обычных людей.

После женитьбы отправился с молодой супругой (Слайд 5) на остров Валаам (Слайд 6), где находятся древние монастыри и скиты, Шмелев Иван Сергеевич.

Книга очерков «На скалах Валаама» (1897), описывающая Валаамский монастырь с точки зрения светского туриста, была, по словам Шмелева, наивной, незрелой и не имела успеха у читателя. На 10 лет Шмелев отходит от писательского труда.

Окончив в 1898 юридический факультет Московского университета, он служит чиновником в центральных губерниях России. «Я знал столицу, мелкий ремесленный люд, уклад купеческой жизни.

Теперь я узнал деревню, провинциальное чиновничество, мелкопоместное дворянство», — скажет позднее Шмелёв.

Дореволюционные произведения Шмелева вдохновлены верой в земное счастье людей в радостном будущем, упованиями на социальный прогресс и просвещение народа, ожиданиями перемен в общественном строе России.

Вопросы веры, религиозного сознания в это время мало занимают писателя: увлекшись в юности идеями дарвинизма, толстовства, социализма, Шмелев на долгие годы отходит от Церкви и становится, по собственному признанию, «никаким по вере».

Однако уже в этот период явственно звучат в его произведениях очень важные для Шмелева темы страдания и сострадания человеку, которые станут определяющими во всем последующем творчестве.

Февральскую революцию изначально Шмелёв принимает восторженно и с энтузиазмом, как и многие его современники. Он едет в Сибирь, чтобы встретить политкаторжан, выступает на собраниях и митингах, рассуждает о «чудесной идее социализма».

Но в скором времени Шмелёву приходится разочароваться в революции, он открывает для себя её чёрную сторону, видит во всем этом насилие над судьбой России.

Октябрьский переворот он сразу не принимает и последующие её события повлекли за собой мировоззренческий перелом в душе писателя.

Во время революции Шмелёв уезжает с семьёй в Алушту, где покупает дом с участком земли. Осенью 1920 года Крым был занят красными частями. Трагичной оказалась судьба Сергея (Слайд 7) — единственного сына Шмелёва. Двадцатипятилетний офицер Русской армии, находясь в госпитале, был арестован. Несмотря на все усилия отца освободить Сергея, он был приговорён к смерти.

Это событие, а также пережитый его семьёй страшный голод в оккупированном городе, ужасы массовой резни, устроенной большевиками в Крыму в 1920—1921, привели Шмелёва к тяжёлой душевной депрессии.

Шмелёв не мог принять, когда гибнет всё живое вокруг, происходит повсеместный красный террор, зло, голод, озверение людей. В связи с этими переживаниями, писатель пишет эпопею «Солнце мёртвых» (1924), где раскрывает свои личные впечатления о революции и Гражданской войне. Шмелев рисует торжество зла, голод, бандитизм, постепенную утрату людьми человеческого облика.

Читайте также:  Большой шлем - краткое содержание произведения андреев

Стиль повествования отражает запредельное отчаяние, смятенное сознание рассказчика, который не в силах понять, как мог осуществиться такой разгул безнаказанного зла, почему вновь настал «каменный век» с его звериными законами.

Эпопея Шмелева, с огромной художественной силой запечатлевшая трагедию русского народа, была переведена на многие языки и принесла автору европейскую известность.

Писатель тяжело переживал трагические события, связанные с революцией и военными событиями, и по приезде в Москву, он всерьёз задумывается над эмиграцией. В принятии этого решения активно участвовал И.А. Бунин, который звал Шмелёва за границу, обещая всячески помочь его семье. В январе 1923 года Шмелёв окончательно уехал из России в Париж, где прожил 27 лет.

Годы, проведённые в эмиграции, отличаются активной плодотворной творческой деятельностью. Шмелёв публикуется во многих эмигрантских изданиях: «Последние новости», «Возрождение», «Иллюстрированная Россия», «Сегодня», «Современные записки», «Русская мысль» и др.И все эти годы Иван Сергеевич переживал разлуку с родиной. К России он возвращался в своем творчестве.

Самая известная книга Шмелева — «Лето Господне». Обращаясь к годам детства, Шмелев запечатлел мировосприятие верующего ребенка, доверчиво принявшего в свое сердце Бога.

Крестьянская и купеческая среда предстает в книге не диким «темным царством», но целостным и органичным миром, полным нравственного здоровья, внутренней культуры, любви и человечности. Шмелев далек от романтической стилизации или сентиментальности.

Он рисует подлинный уклад русской жизни не столь давних лет, не затушевывая грубых и жестоких сторон этой жизни, ее «скорбей». Однако для чистой детской души бытие открывается прежде всего своей светлой, радостной стороной. Существование героев неразрывно связано с жизнью церковной и богослужением.

Впервые в русской художественной литературе столь глубоко и полно воссоздан церковно-религиозный пласт народной жизни. В психологических переживаниях, молитвенных состояниях персонажей, среди которых и грешники, и святые, открывается духовная жизнь православного христианина.

Смысл и красота православных праздников, обычаев, остающихся неизменными из века в век, раскрыты настолько ярко и талантливо, что книга стала подлинной энциклопедией русского Православия. Удивительный язык Шмелева органически связан со всем богатством и разнообразием живой народной речи, в нем отразилась сама душа России.

И. А. Ильин отмечал, что изображенное в книге Шмелева — не то, что «было и прошло», а то, что «есть и пребудет… Это сама духовная ткань верующей России. Это — дух нашего народа». Шмелев создал «художественное произведение национального и метафизического значения», запечатлевшее источники нашей национальной духовной силы».

Живое соприкосновение с миром святости происходит и в примыкающей к «Лету Господню» книге «Богомолье» (1931), где в картинах паломничества в Троице-Сергиеву лавру предстают все сословия верующей России. Подвижническое служение «старца-утешителя» Варнавы Гефсиманского воссоздано Шмелевым с признательной любовью.

Шмелев страдал тяжелой болезнью, обострения которой не раз ставили его на грань смерти. Материальное положение Шмелева порой доходило до нищенства. Война 1939—45, пережитая им в оккупированном Париже, клевета в печати, которой недруги пытались очернить имя писателя, усугубляли его душевные и физические страдания.

Престарелого писателя обвиняли чуть ли не в сотрудничестве с нацистами (он публиковался в изданиях, которые потом стали считаться коллаборционистскими, однако вряд ли пожилой писатель мог разбираться в таких вещах). Но ведь Шмелёв всегда был добрым, сострадательным человеком.

По воспоминаниям современников, Шмелев был человеком исключительной душевной чистоты, не способным ни на какой дурной поступок. Ему были присущи глубокое благородство натуры, доброта и сердечность.

О пережитых страданиях говорил облик Шмелева — худого человека с лицом аскета, изборожденным глубокими морщинами, с большими серыми глазами, полными ласки и грусти.

В 1933 году уходит из жизни жена писателя. Шмелев тяжело пережил уход горячо любимой Ольги. Иван Сергеевич Шмелёв умер в 1950 году в результате сердечного приступа.

Смерть писателя, так любившего монастырскую жизнь, стала глубоко символичной: 24 июня 1950 года, в день именин старца Варнавы, который ранее благословлял его «на путь», Шмелёв приезжает в русский монастырь Покрова Божией Матери в Бюсси-ан-От и в тот же день умирает.

Рассказывают, что писатель тихо сидел в трапезной монастыря, тихо заснул… и больше не проснулся. Говорят, такую смерть Господь посылает праведникам, много страдавшим при жизни…

Иван Сергеевич Шмелёв был похоронен на парижском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа. В 2000 году было выполнено заветное желание Шмелёва: прах его и его жены перевезён на родину и погребён рядом с могилами родных в московском Донском монастыре.

— Теперь перейдем непосредственно к работе над рассказом «Как я стал писателем».

— Прокомментируйте начало рассказа (Первая фраза сразу отвечает на вопрос заглавия, весь рассказ раскрывает эту фразу. Лаконичное начало незамедлительно вводит читателя в творческую лабораторию писателя, приглашает к творчеству).

— Какую роль в судьбе писателя сыграли детские впечатления?

— Как воспринимали первые писательские опыты мальчика в гимназии?

— Как изображены преподаватели гимназии – инспектор Баталин и словесник Цветаев? Какую роль они сыграли в судьбе Шмелева? (Баталин изображен иронически, сатирически. Это человек, которого близко нельзя подпускать к детям.

Его характеризуют выразительные эпитеты, сравнения, оценочная лексика: «сухой», «тонкий костлявый палец с отточенным остро ногтем», «говорит сквозь зубы – ну прямо цедит! – ужасным, свистящим голосом»; «начал пилить со свистом», «показались зубки», «холодные глаза», «холодное презрение», «так улыбается лисица, перегрызая горлышко петушку». Этот «педагог» мог навсегда отбить охоту к творчеству у ребенка.

Шмелеву повезло с другим преподавателем. Его он называет полностью, по имени-отчеству: «Федор Владимирович Цветаев». Главное, что сделал Цветаев, — предоставил свободу творчества.

Его характеристика контрастирует с характеристикой Баталина: «незабвенный», «посмеивающийся чуть глазом», «благодушно», «певуче читал». Он первым  заметил и оценил в мальчике талант писателя.

Шмелев плакал, когда хоронили учителя).

— Как проявляется в рассказе характер самого автора? Какие чувства он испытывает? (Характер автора проявляется  его мыслях и действиях. Он наделен незаурядной фантазией, независим, увлечен литературой, творчеством. Это благодарный человек – он вспоминает о своем учителе, который навсегда остался «в сердце».

В описании  событий, связанных с созданием первого рассказа «У мельницы», проявляется неуверенность в собственных силах, робость, а потом опьяняющее чувство счастья.

Юный писатель испытывал благоговение перед искусством, понимал, что должен многое «сделать, многое узнать, читать, вглядываться и думать…», чтобы стать писателем).

IV Закрепление изученного

— Рассказ назван «Как я стал писателем». Как вы думаете, к чему он ближе: к воспоминаниям, дневниковым записям,  обычному рассказу?

— Что открывал главный герой в людях? Что ему нравилось в них? Какими ему виделись в детстве окружающие предметы?

— Как пришло к И.С. Шмелеву умение писать? Чем заканчивается рассказ? Почему главный герой почувствовал, что он «другой»?

— В какое историческое время происходит становление писателя? По каким приметам мы можем об этом догадаться?

  • V Подведение итогов
  • — Вспомните, какие чувства вы испытывали, когда писали свои первые сочинения?
  • Комментированное выставление оценок

Домашнее задание. Прочитать рассказ Михаила Андреевича Осоргина «Пенсне».

.

Источник: https://nsportal.ru/shkola/literatura/library/2017/03/11/konspekt-po-literature-na-temu-i-s-shmelev-slovo-o-pisatele

Рассказ Шмелёва «Как я стал писателем»

Вышло это так просто и неторжественно, что я и не заметил. Можно сказать, вышло непредумышленно.

Теперь, когда это вышло на самом деле, кажется мне порой, что я не делался писателем, а будто всегда им был, только — писателем «без печати».

Помнится, нянька, бывало, говорила: — И с чего ты такая балаболка? Мелет-мелет невесть чего… как только язык у тебя не устает, балаболка!..

Живы во мне доныне картинки детства, обрывки, миги. Вспомнится вдруг игрушка, кубик с ободранной картинкой, складная азбучка с буквой, похожей на топорик или жука, солнечный луч на стенке, дрожащий зайчиком… Ветка живой березки, выросшей вдруг в кроватке у образка, зеленой такой, чудесной.

Краска на дудочке из жести, расписанной ярко розами, запах и вкус ее, смешанный с вкусом крови от расцарапанной острым краем губки, черные тараканы на полу, собравшиеся залезть ко мне, запах кастрюльки с кашкой…

Боженька в уголке с лампадкой, лепет непонимаемой молитвы, в которой светится «деворадуйся»…

Я говорил с игрушками — живыми, с чурбачками и стружками, которые пахли «лесом» — чем-то чудесно-страшным, в котором «волки».

Но и «волки» и «лес» — чудесные. Они у меня мои.

Я говорил с белыми звонкими досками — горы их были на дворе, с зубастыми, как страшные «звери», пилами, с блиставшими в треске топорами, которые грызли бревна. На дворе были плотники и доски.

Живые, большие плотники, с лохматыми головами, и тоже живые доски. Все казалось живым, моим. Живая была метла, — бегала по двору за пылью, мерзла в снегу и даже плакала. И половая щетка была живая, похожая на кота на палке.

Стояла в углу — «наказана». Я утешал ее, гладил ее волосики.

Все казалось живым, все мне рассказывало сказки, — о, какие чудесные!

Должно быть, за постоянную болтовню прозвали меня в первом классе гимназии «римский оратор», и кличка эта держалась долго. В балльниках то и дело отмечалось: «Оставлен на полчаса за постоянные разговоры на уроках».

Это был, так сказать, «дописьменный» век истории моего писательства. За ним вскоре пришел и «письменный».

В третьем, кажется, классе я увлекся романами Жюля Верна и написал — длинное и в стихах! — путешествие наших учителей на Луну, на воздушном шаре, сделанном из необъятных штанов нашего латиниста Бегемота. «Поэма» моя имела большой успех, читали ее даже и восьмиклассники, и она наконец попала в лапы к инспектору.

Помню пустынный зал, иконостас у окон, в углу налево, шестая моя гимназия! — благословляющего детей Спасителя — и высокий, сухой Баталин, с рыжими бакенбардами, трясет над моей стриженой головой тонким костлявым пальцем с отточенным остро ногтем, и говорит сквозь зубы — ну прямо цедит! — ужасным, свистящим голосом, втягивая носом воздух, — как самый холодный англичанин:

— И ссто-с такое.., и сс… таких лет, и сс… так неуваззытельно отзываесса, сс… так пренебреззытельно о сстарссых… о наставниках, об учителях… нашего поосстенного Михаила Сергеевича, сына такого нашего великого историка позволяесс себе называть… Мартысской!.. По решению педагогического совета…

Гонорар за эту «поэму» я получил высокий — на шесть часов «на воскресенье», на первый раз.

Долго рассказывать о первых моих шагах. Расцвел я пышно на сочинениях. С пятого класса я до того развился, что к описанию храма Христа Спасителя как-то приплел…

Надсона! Помнится, я хотел выразить чувство душевного подъема, которое охватывает тебя, когда стоишь под глубокими сводами, где парит Саваоф, «как в небе», и вспоминаются ободряющие слова нашего славного поэта и печальника Надсона:

Друг мой, брат мой… усталый, страдающий брат,Кто б ты ни был — не падай душой:Пусть неправда и зло полновластно царят

Над омытой слезами землей…

Баталин вызвал меня под кафедру и, потрясая тетрадкой, начал пилить со свистом:

— Ссто-с такое?! Напрасно сситаете книзки, не вклюсенные в усенисескую библиотеку! У нас есть Пускин, Лермонтов, Дерзавин… но никакого вашего Надсона… нет! Сто такой и кто такой… На-дсон. Вам дана тема о храме Христа Спасителя, по плану… а вы приводите ни к сселу «ни к городу какого-то «страдающего брата»…

какие-то вздорные стихи! Было бы на четверку, но я вам ставлю три с минусом. И зачем только тут какой-то «философ»…

с «в» на конце! — «филосов-в Смальс»! Слово «философ» не умеете написать, пишете через «в», а в философию пускаетесь? И во-вторых, был Смайс, а не Смальс, что значит — свиное сало! И никакого отношения он, как и ваш Надсон, — он говорил, ударяя на первый слог, — ко храму Христа Спасителя не имели! Три с минусом! Ступайте и задумайтесь.

Я взял тетрадку и попробовал отстоять свое:

— Но это, Николай Иваныч… тут лирическое отступление у меня, как у Гоголя, например.

Николай Иваныч потянул строго носом, отчего его рыжие усы поднялись и показались зубки, а зеленоватые и холодные глаза так уставились на меня, с таким выражением усмешки и даже холодного презрения, что во мне все похолодело. Все мы знали, что это — его улыбка: так улыбается лисица, перегрызая горлышко петушку.

— Ах, во-от вы ка-ак… Гоголь!., или, может быть, гоголь-моголь? — Вот как… — и опять страшно потянул носом. — Дайте сюда тетрадку…

Он перечеркнул три с минусом и нанес сокрушительный удар — колом! Я получил кол и — оскорбление. С тех пор я возненавидел и Надсона и философию. Этот кол испортил мне пересадку и средний балл, и меня не допустили к экзаменам: я остался на второй год. Но все это было к лучшему.

Я попал к другому словеснику, к незабвенному Федору Владимировичу Цветаеву. И получил у него свободу: пиши как хочешь!

И я записал ретиво, — «про природу». Писать классные сочинения на поэтические темы, например, — «Утро в лесу», «Русская зима», «Осень по Пушкину», «Рыбная ловля», «Гроза в лесу»… — было одно блаженство.

Это было совсем не то, что любил задавать Баталин: не «Труд и любовь к ближнему, как основы нравственного совершенствования», не «Чем замечательно послание Ломоносова к Шувалову „О пользе стекла»» и не «Чем отличаются союзы от наречий».

Плотный, медлительный, как будто полусонный, говоривший чуть-чуть на «о», посмеивающийся чуть глазом, благодушно, Федор Владимирович любил «слово»: так, мимоходом будто, с ленцою русской, возьмет и прочтет из Пушкина… Господи, да какой же Пушкин! Даже Данилка, прозванный Сатаной, и тот проникнется чувством.

  • Имел он песен дивный дарИ голос, шуму вод подобный, —
  • певуче читал Цветаев, и мне казалось, что — для себя.
  • Он ставил мне за «рассказы» пятерки с тремя иногда крестами, — такие жирные! — и как-то, тыча мне пальцем в голову, словно вбивал в мозги, торжественно изрек:

— Вот что, муж-чи-на… — а некоторые судари пишут «муш-чи-на», как, например, зрелый му-жи-чи-на Шкро- бов! — у тебя есть что-то… некая, как говорится, «шишка». Притчу о талантах… пом-ни!

С ним, единственным из наставников, поменялись мы на прощанье карточками. Хоронили его — я плакал. И до сего дня — он в сердце.

И вот — третий период, уже «печатный».

От «Утра в лесу» и «Осени по Пушкину» я перешел незаметно к «собственному».

Источник: https://kupidonia.ru/library-book/kak-ja-stal-pisatelem

Ссылка на основную публикацию